Автор Тема: Память тела и биографический нарратив: опыт российской деревни.  (Прочитано 2187 раз)

Оффлайн Guzelle

  • Тут всегда
  • *****
  • Сообщений: 594
  • Карма: +43/-0
    • www.guzel_astasheva.livejournal.com
Лекция Светланы Адоньевой про память тела в поколениях, взаимоотношениях внутри семьи, про место мужчины внутри семьи и других интересных вещах.

https://m.youtube.com/watch?feature=share&v=h_gcDccHyO0

Здесь текст:
http://www.sakharov-center.ru/discussions/?id=2655
(Нужно ли его здесь текстом?)




Оффлайн Nekele

  • Хозяйка
  • Тут всегда
  • *****
  • Сообщений: 8099
  • Карма: +653/-0
    • Дом Некеле
Гузель, было бы здорово текстом. Сайты появляются и исчезают. Если тебе посильно (можно без фото), то клади сюда. Нет - пусть остается ссылкой и видео.
если я - часть твоей судьбы, когда-нибудь мы встретимся снова. (С)

Оффлайн Guzelle

  • Тут всегда
  • *****
  • Сообщений: 594
  • Карма: +43/-0
    • www.guzel_astasheva.livejournal.com
Светлана Адоньева: В нашем распоряжении имеется огромное количество информации, связанной с самыми разными вопросами повседневности: о свадьбах, разводах, детях, сексе, родах, смерти, похоронах, правильной смерти и неправильной… В этом архиве представлены самые разные темы, которые возникали в процессе нашей работы. Поскольку архив находится в открытом доступе, можно ознакомиться с материалами. Вот это аудио, например, закрытое, но мы все равно можем пользоваться поиском, потому что там есть метаданные. Расшифровки  аудио тоже закрытые, но по поиску можно понять, какая информация есть в архиве.

Можно набрать слово «кулак» и обнаружить, что там 700 расшифровок, посвященных этой теме. Или «большуха», или «свекровь», или еще что-нибудь, роды те же самые. Можно увидеть, какой объем данных имеется. А дальше, если это нужно для исследовательской, например, работы, можно договориться, как это использовать. Материалы закрыты в интересах наших собеседников, потому что там очень много магии, кто кого испортил и т.д. Мы закрыли эти данные по понятным причинам.

В начале списка мы видим материалы, тут всего 22 000 файлов на сегодняшний день. Это еще не все загруженные материалы. Из них порядка 15 000 —  изображения; это фотографии, в т. ч. старые фотографии. Мы всегда, если нам это позволяют, переснимаем семейные альбомы и семейные дневники. То, что находится в открытом доступе, наверху списка, можно посмотреть. И фотографии, если мы получили разрешение на воспроизведение, соответственно, тоже видны. На сегодняшний день основная масса фотоархива —  это архив, который мы получили в результате работы в деревне Вожгора Лешуконского района Архангельской области, фотоархив местного жителя, учителя младших классов вожгорской школы, который снимал все подряд, потому что он снимал хорошо, и его приглашали. А еще потому, что он был учителем, и других людей, кто снимал школьников, не было. Это огромный фотоархив в прекрасном состоянии. Мы его отсканировали и получили разрешение наследников на его использование. Это чудесные фотографии, отражающие, например, быт учителей, то, как жила деревенская школа в 60-е, 70-е годы, праздники, похороны, 9 мая и прочее. Это очень качественный материал. Я просто вас хотела познакомить с ресурсом, который может быть полезен.

 Наталья Самовер: Добрый вечер, меня зовут Наталья Самовер. Я приветствую вас на площадке Сахаровского центра. Рада представить вам нынешнего докладчика Светлану Адоньеву. Все пришли, чтобы услышать ее, поэтому не думаю, что у меня есть необходимость вам ее представлять. К сожалению, она выступает в Москве не очень часто. Хотелось бы, чтобы это происходило почаще. Слышать ее и читать ее книги всегда очень полезно и интересно. Благодарю вас за то, что вы сегодня посвятили этот вечер нам. Работаем мы сегодня как всегда: сначала мы даем время докладчику, затем микрофон отправляется в зал, вы можете задавать вопросы. У нас идет видеозапись, поэтому, задавая вопрос, пожалуйста, представляйтесь. Это в интересах записи. В нашем распоряжении примерно 2 часа. Спасибо.

 Светлана Адоньева: Большое спасибо. Давайте начнем. Поскольку я всем этим занимаюсь давно, и мне это очень интересно, мне было очень трудно выбрать, что именно рассказать, чтобы уложиться в отведенное время. Я начну с памяти тела, потому что меня это очень занимает.  Когда мне было лет 17, один из моих приятелей зашел вместе со мной в дом. Мы зашли на кухню. Он говорит: «А что это у тебя тут такое?» А на кухне на полу аккуратно выстелены газеты. И тут у меня что-то переключается в голове, и я понимаю, что, действительно, довольно странно, что на чистом полу аккуратно выложены газеты.

–   У вас всегда так? – он меня спрашивает.

Он не первый раз зашел, второй-третий, просто первый раз не обратил внимания, наверное, а новые, чистые газеты точно так же прекрасно лежат.

–    Ну да — отвечаю —  бабушка всегда так делает. (Она тогда была еще жива)

–    Тебя это не удивляет?

И вдруг я поняла, что не удивляет, потому что я с этим живу. Да, всегда: после того, как бабушка мыла пол, она аккуратно застилала его газетами, потом газеты собирались, снова мылся пол и опять застилался газетами. Я забыла эту историю, собрала эти газеты, тут уже и бабушки не стало, и газеты перевелись… А потом я вспомнила эту историю и поняла, что она делала то, что делали всегда в вологодских деревенских домах: когда мыли пол, там расстилали коврики тканые. Они расстилаются по мокрому полу и дальше снова меняются. Материала уже нет, а практика есть.

Почему я хотела с этой истории начать? Эта история про то, что обычно я не различаю в себе того, что во мне есть из вологодской деревни. Я просто не отдаю себе в этом отчета. Понимание приходит только в какие-то определенные  моменты. Например, оказываясь в другой семье, я вижу, что все привыкли долго и медленно обедать, и я понимаю, что в нашей семье так никогда не делали. У нас была какая-то приступочка, на которой бабушка всех быстро кормила, а дальше все занимались своими делами. И кормила она, только она.

Или, например, я вспоминаю, что в доме всегда был такой странный предмет, который опять-таки меня совершенно не удивлял –  веретено. Бабушка не плела, это была нормальная старушка, которая читала со мной вместе Мопассана, потому что я все это приволакивала: мы спали с ней в одной комнате, у нас были рядом кровати и у нее около кровати вырастала по списку зарубежной литературы стопка книг… Бесконечные эти списки, которые я читала в последний момент, а бабушка с чувством, аккуратно двигалась весь семестр, но при этом в доме было веретено. И я знаю, зачем оно существовало. Оно существовало для того, чтобы изготавливать хворост, если кто-нибудь знает, что это такое. Хворост — это тонко раскатанное тесто, которое должно в масле запекаться. Но суть в том, что это техника, которую она, конечно же, из деревни принесла.

Это про те вещи, которые мы воспроизводим, или которые включены в наш быт, и которые мы воспринимаем, как совершенно естественные. Как то, что просто нам свойственно, не видя в этом след сословия, из которого они к тебе пришли. Это вещь, которая меня взволновала. Мое основное занятие – фольклор и традиционная культура. Я ежегодно, начиная с 1983 года, езжу в экспедиции. Я общаюсь с деревенскими людьми на протяжении всей своей жизни, поэтому про все это знаю много. Очень не сразу у меня стали появляться вопросы, связанные с моим собственным жизненным опытом и с моей собственной памятью и корнями.

Я попробую сразу к делу перейти. Что меня стало занимать: когда я расспрашивала в деревне женщин разного возраста (в основном, женщин), мне было непонятно, почему они помнят коротко? Почему есть какое-то специальное слепое пятно, сквозь которое не посмотреть? Почему практически никогда не говорят про раскулачивание, а если говорят, то с большим скрипом? Они ничего не боятся, просто про это не говорят. Я про это думала давно, как я уже сказала, потом появились мои дети, и, когда они стали расти, я уже не могла своей бабушке задать вопросы, потому что ее уже не стало. Вопрос, который меня волновал –  каким образом она, (год рождения 1899), со всем тем багажом, о котором я уже знаю: с православным вероисповеданием, с привычкой благословлять всех на дорогу, со всем тем крестьянским этосом, который у нее был, с абсолютным пониманием того, что происходило в 30-е годы  (она работала медсестрой в больнице НКВД в Ленинграде, и как только брали очередного человека, ее задачей стало быстро бежать в семью и сообщать, что случилось, чтобы они успели метнуться в любой поезд и что-то сделать), т.е. у нее было отчетливое понимание происходящего, каким образом она ничего не сказала моей маме? Ничего!

Это не только про мою маму и про мою бабушку. Это про два поколения, с которыми мы больше всего общались: поколение молодых женщин, родивших детей к военному времени, –  самое старшее из тех поколений, с которыми я общалась, и следующее поколение, чье детство пришлось на 30-е, 40-е годы.

Поколение моих родителей –  это поколение абсолютно советских людей. За мир, за дружбу, веселых, прекрасных советских людей, но их родители каким-то образом им что-то не сказали, что-то удержали. Ставя себя на их место, я чувствую в этом что-то устрашающее. Когда приходит твой ребенок и рассказывает тебе, что религиозных бабок нужно топить, а кулаки – они гады, их всех стрелять (им же это рассказывали в школе, и они, бодрые пионеры, приходили и это пересказывали), что нужно было в этом месте чувствовать, говорить или не говорить? Тут сидит история, связанная с очень серьезным индивидуальным выбором. Например, таким выбором, чтобы физически твои дети жили, но никогда бы не были такими, как ты, и в принципе, никогда бы тебя не поняли. Это мне представляется очень важным.

Вот, собственно говоря, тот личный мотив, с которого я стартовала, чтобы посмотреть заново на те материалы, с которыми обычно имеют дело фольклористы. Мы стали смотреть не общее, а как общее разворачивается в чьей-то частной судьбе. Наверное, я к общему, все-таки, обращусь и покажу то, что удается видеть. Как, например, можно видеть внутреннюю динамику меняющихся личных отношений: вертикали, близости, дальности и т.д. через фотографии.

Оффлайн Nekele

  • Хозяйка
  • Тут всегда
  • *****
  • Сообщений: 8099
  • Карма: +653/-0
    • Дом Некеле
если я - часть твоей судьбы, когда-нибудь мы встретимся снова. (С)

Оффлайн Guzelle

  • Тут всегда
  • *****
  • Сообщений: 594
  • Карма: +43/-0
    • www.guzel_astasheva.livejournal.com


Эта фотография сделана в 1910 году в Касимовском уезде Рязанской губернии. Чем она интересна? Это крестьянская семья. Я не знаю, кто там изображен, но я могу довольно легко догадаться о структуре. Если смотреть справа, справа – мужчина, который, скорее всего, большак, рядом с ним его жена, с палкой — дед.

Мужчины, которые были во главе хозяйств, большину практически не сдавали. Мы отдельно занимались этим вопросом. Понятно, кто такой большак? Есть крестьянский двор, с которого платится налог (тягло), и во главе этого крестьянского двора стоит человек, который несет всю социальную, экономическую и прочую ответственность. Этот человек называется большак — домохозяин.

Женщины сдавали большину, уходили с позиции хозяйки. Они это делали в том возрасте, когда уже не могли справляться со всей нагрузкой женской большины, связаной в основном с производством хлеба на большую семью. А чтобы замесить хлеб на большую семью, надо промесить порядка 16 кг теста. Я много разговаривала с женщинами о том, когда они принимают решение сдать большину, в книге об этом отдельно написано, не буду на этом останавливаться.

Мужчины же чаще всего большину не сдавали. Её передавали другому мужчине в семье, только когда большак умирал. Или если мужчина был запойный, пропащий и т.д., то тогда собиралась община, сход, и семья ходатайствовала о том, чтобы сход поменял большака. Такова была процедура. И эта процедура сохранялась такой и в 20-е годы. На этой фотографии большак – глава семьи, у которого есть жезл. Это чудесная деталь, которая появляется на куче фотографий в начале ХХ века. Рядом с ним, очевидным образом, сын этой четы, в центре —  старший сын со своей молодкой и, соответственно, их дети, они выставлены вперед. Практически всегда на крестьянской фотографии в центре будет молодка с детьми, предъявляющая состоятельность рода.

Эта фотография мне нужна была ровно для того, чтобы вы сравнили ее с другой фотографией, с которой мы ознакомились (и имели возможность переснять) в Лешуконском районе Архангельской области несколько лет тому назад.

Оффлайн Guzelle

  • Тут всегда
  • *****
  • Сообщений: 594
  • Карма: +43/-0
    • www.guzel_astasheva.livejournal.com


Эта фотография сделана в 30-е годы. Мне кажется, что она очень сильная в смысле драматизма ситуации, потому что мы видим опять-таки молодку, которая сидит в центре, но посмотрите, что произошло с большаком: он не большак, он уже не домохозяин.

Эта история раскулачивания, история коллективизации, напрямую связана с глобальным изменением структуры крестьянской семьи, системы подчинения и системы наследования знания, правил, ответственности и т.д. Это происходит в отношении мужчин раньше, чем в отношении женщин. В первую очередь в отношении мужской вертикали, которая ломается в 30-е годы по вполне понятной причине.

Сейчас попробуем вообразить.  Если молодой мужчина очень хочет жениться, а молодые парни хотели жениться, потому что, во-первых, изменяется характер надела, во-вторых, они переходят в другую возрастную и статусную категорию: раньше ты не имел дела, а теперь у тебя собственное дело. Знание о разнообразных мужских практиках: охоте, промысле, строительстве дома и т.д., они получали от старшего мужчины. Послушание в этом отношении было беспрекословным: вся ответственность у старшего мужчины. В 20-е годы, и в 30-е особенно дискредитируется это знание, которое они должны были получать. Происходит перенаправление, пресекается традиция знания, связанного с, например, аграрными понятиями.

Очень многие мужчины, кто работает на русском севере, занимаются охотой и рыбным промыслом. Рыбный промысел  —  тончайшее, сложное знание, которое тоже перестает передаваться по той причине, что дискредитируются те, от кого нужно его получать. Если массово пришли и сказали, что это старые мракобесы, и не надо их слушать, то их и не слушают. Слушали только тех, исключительно, кто эпос спевает, да и то не всех. Все остальное накопленное знание дискредитируется.

 Для того, чтобы вы представили себе, как выглядело наследование знаний и подчинение, я нарисовала несколько схем, которые могут помочь в этом разобраться.

Оффлайн Guzelle

  • Тут всегда
  • *****
  • Сообщений: 594
  • Карма: +43/-0
    • www.guzel_astasheva.livejournal.com


Это — структура семьи или крестьянского двора до коллективизации, до начала 30-х годов: во главе стоит большак, который отец; большуха-мать находится в подчиненном положении и в паритетных отношениях с женатым сыном. Женатый сын не подчиняется матери, подчиняется только отцу, но большухе подчиняются все незамужние и неженатые взрослые дети в семье, т.е. все парни подчиняются и девушки. Молодка, жена сына, подчиняется ему и дети, соответственно, тоже.

Вообще-то, это очень привычная для нас картина: если мы вообразим какую-нибудь деревню, то 50-60-летняя женщина легко может разогнать ватагу дебоширящих парней. И они ее послушаются. Для меня это было знание не абстрактное, а вполне практическое. Например, когда мне было около 30-ти лет, я руководила фольклорной группой. Мы поселились в одной из деревень. Ночью подпитые парни вломились в дом, и я была очень испугана. Я не знала, что делать. Они имели намерение драться с мальчиками, которые были в нашей группе. В этой ситуации мне нужно было выйти. Они меня спрашивают:

–   А ты кто?

–   Я начальница.

–   А тебе сколько лет? Замужем?

 Я для них оказалась старшей, хотя они были почти мои ровесники: 25-27 лет, ничто разница. Но я оказалась в другой возрастной категории. Я им не партнер, у нас не паритетные отношения. Но отношения, когда можно сесть и побеседовать, потому что с девкой не беседуют. А со мной беседуют. Соответственно, мы пили водку, разговаривали про то, про се. А дальше я пошла по деревне выяснять, как мне со всем этим быть. И мне одна женщина сказала, что если бы я позвала ее, то она бы всех быстро разогнала.

–   Как?

–   Так они же парни!

 Это связано было с социальной конструкцией деревни, а не с чьей-то страшностью или нестрашностью, это просто правила подчинения. Точно так же, как в городе, думаю, вы не раз наблюдали эту картину, когда, например, какая-нибудь 80-летняя женщина делает замечание ребенку по поводу его поведения, а мамаша надувает щеки: «Это мой ребенок, я его воспитываю!». Эта микротравма – следствие травмы, которая имела место в 60-70-е годы в деревне. Потому что, на самом деле, любая женщина в статусе большухи может поставить на место любого, кто ниже ее по статусу, как в своей семье, так и любого в деревне. Она —  в своем праве. И те, которые сидели в городах на лавках и обсуждали, у кого какой длины юбка, они делали ровно то, что им положено делать, а именно: блюсти моральный кодекс и всем создавать славу и репутацию. Эта функция большух, они благополучно транслировали ее в город, и какое-то время она еще жила. Эта конструкция сохраняется где-то до коллективизации.

На всякий случай, чтобы было понятно: организация общины, отношения в деревне выстраиваются как коллегиальная горизонтальная конструкция, где есть большаки, главы крестьянских дворов, и они входят в сход. Чуть дальше я на конкретном примере покажу, что сход делал.

Оффлайн Guzelle

  • Тут всегда
  • *****
  • Сообщений: 594
  • Карма: +43/-0
    • www.guzel_astasheva.livejournal.com



Это — подробная конструкция женского подчинения: свекровь находится наверху, неженатые сыновья, молодки, все женщины семьи, дети и внуки — в ее ответственности. Она их воспитывает, она их лечит, она их учит. После того, как происходит изменение крестьянской общины, возникает то, что возникает: если нет главы, если он дискредитирован, то тогда есть мать-большуха и где-то находится женатый сын. Где? Он рядом с ней? Он большак? Тогда она должна ему подчиняться. Вроде бы как и нет. Он под ней? Но тогда непонятна конструкция: это означает, что он не становится большаком, главой; в принципе не становится. В эту же, уже тяжелую, историю вступает государство, которое сообщает, что женщина-мать – главная.



«Женщина-мать» — это послание второй половины 30-х годов, транслирующееся в тот же самый момент, когда происходит запрет абортов. Поскольку женщины-матери главные, то матерью, главной, оказывается и жена сына, невестка, и — мать большуха. На этой почве позже разворачивается коллизия, в которой многие из присутствующих вырастали, а именно: конфликт между невестками и свекровями, который в 70-е годы воспринимался как практически архетипический. Что это не так, мне тоже стало известно в деревне. Когда мы вели интервью и расспрашивали про свекровей, наши собеседницы говорили о свекрови очень хорошо. Это так контрастировало с тем, что происходило в городе, что мы стали уделять этому большое и отдельное внимание. Стало понятно, что женщина, переходя в дом мужа, получает себе не только метлу и погоняло в виде свекрови (это все проигрывается в свадебном обряде, анекдотами и т.д.), но она получает себе еще и очень мощного патрона, который следит за ее ребенком, который лечит, который говорит, чего надо и не надо боятся, который ее социализирует, который обучает ее магическим практикам, который встраивает ее в сообщество… Она, эта женщина, не родная мать, патронировала ее в той семье, куда та входила. Так это было, пока эта конструкция существовала. А вот типичная фотография, которую мы видим в семейных альбомах 30-40-х годов, где мужчин нет. Где будет большуха-свекровь, ее невестка и мальчик.





Оффлайн Guzelle

  • Тут всегда
  • *****
  • Сообщений: 594
  • Карма: +43/-0
    • www.guzel_astasheva.livejournal.com
Но сначала я хотела бы кое-что рассказать. Следующее, о чем я хотела сегодня рассказать: о конкретных материалах, которые позволяют заглянуть не только в структуру семьи, но и понять, что происходило внутри с людьми, как они менялись на протяжении 20-30-х годов, на фоне меняющейся формы жизни.

В начале 2000-х годов мы делали проект «Музей биографии. Русская провинция ХХ век». Идея возникла потому что мы получали очень много биографических данных, и мы хотели их как-то анализировать, а не только фольклор записывать. В районах, где мы работали (Вашкинском и Белозерском Вологодской области, они окаймляют Белое озеро), мы провели конкурс автобиографий и биографий, написанных о своих родителях. Все материалы были отсканированы. Потом мы все это вернули владельцам, а материал остался. По результатам этих биографий мы устраивали выставки. Одну — в Белозерске, другую — в Липином Бору, где это все и происходило, и в Петербурге. В процессе работы мы познакомились с очень важными материалами, с дневниками, про один из которых я и хочу рассказать, потому что он произвел на меня очень сильное впечатление, и мы его позже опубликовали.



Этот дневник начинается с даты: « 1920 год, 27 июня. Памятная книга Дмитрия Ивановича Лукичева село Вашки», и заканчивается смертью автора, которая приходится где-то на 1937-й год, и, соответственно, дневник захватывает довольно большой период деревенской жизни.

Это -  сам автор, нам удалось найти его фотографию. Ему здесь около 43-44 лет —  возраст, когда он начал писать этот дневник.



Это — фотография, которая сделана в селе Вашки в 1911 или 1912 году.









Оффлайн Guzelle

  • Тут всегда
  • *****
  • Сообщений: 594
  • Карма: +43/-0
    • www.guzel_astasheva.livejournal.com
В своем дневнике Лукичев пишет о том, что у него было очень важное событие, он вспоминает в 1920-м году то, что случилось в 1911-м. Жители (домохозяева) села Вашки сфотографировались, поскольку они поставили памятник царю-освободителю. Община заказала памятник Александру II, поставила у себя в деревне, и по этому случаю сфотографировалась. К сожалению, памятника мы не видим. Но видим это прекрасное сборище. А Лукичев об этом пишет потому, что памятник был разбит в 1921 году.

Лукичев описывает в дневнике атмосферные явления. Он медленно читает книгу Иова, выписывает оттуда цитаты. Он записывает, как менялось хозяйство: он рассказывает о том, что были прекрасные изобретения, как, например Крестьянское кредитное товарищество: община (он пишет, что принимал в этом активное участие) уже в пореформенное время создала нечто вроде черной кассы и таким образом беспроцентно выдавала кредиты для построения бань, амбаров и т.д. Он рассказывает о себе, о хозяйственной деятельности, и при этом регистрирует то, что происходит вокруг. Например, пишет о том, что опять их ждет голодная зима, потому что сначала собрали налог, а потом собрали остатки, и нет возможности прожить. Поэтому будем ловить. И они выходят на зимний лов, который тоже на Белом озере был устроен невероятным образом.

Расскажу об этом, потому что это очень интересно: Белое озеро очень большое, там краев не видать. Вплоть до 30-х годов кусками берега владели либо крестьяне, либо сам город Белозерск, монастыри владели. Но нужно было как-то поделить само озеро. Это происходило в ясный зимний день. На середину озера выдвигались люди, разводили костер. Дым поднимался, и от этого дыма все шли на свои вежки, там тоже загорались костры, таким образом выделяли сектора.  На озеро выходило несколько сотен мужчин, которые выделяли сектора: вмораживали в эти узкие доли ветки, чтобы было видно, чей сектор — где. От дыма вели линии, чтобы честно рыбачить исключительно в своей доле.

Почему это происходило? Зимой самый важный фарт состоял в том, чтобы взять ятву, а где стоит ятва никто не знает. Зимой вся рыба скапливалась в одном месте, и если фарт случался, то тогда та артель, которая ловила в этом секторе, брала несколько тонн рыбы. Шансов, что другие что-нибудь возьмут, уже было не очень много. Если удавалось ятву взять, все население вокруг кормилось этой едой. Для того чтобы это сделать, надо было находиться на безумном ветру, на страшном холоде, на протяжении очень долгого времени, потому что технология была очень сложная: они долбили лед, запускали сеть… Это длинная история, очень сложная. Дальше были сложные системы дележа этой рыбы и обеспечения всех. И все это уничтожается в 30-х годах.

Из зала: Извините, а этот дым зачем был нужен?

Светлана Адоньева: Для того, чтобы точно доли наметить. Одни стояли на берегу и смотрели, где дым идет: озеро очень большое, иначе не промерить. От дыма вели линии, чтобы честно рыбачить исключительно в своей доле. Где встанет ятва никто не знает, но это был бешеный азарт, все мужики выходили зимой. Когда хлеба не было, это был массовый выход. В дневнике Лукичев пишет, что сильно простыл, но, может быть ятва, поэтому он идет, заболевает, но пытается это добыть.

Поражает, что когда с Лукичевым в очередной раз что-то происходит, у него что-то отнимают, он говорит, я должен помнить, что нужно быть спокойным и довольным тем, что есть, что только в этом есть какой-то смысл. На протяжении всего дневника он ни разу никого не осуждает, что бы ни происходило. А происходило многое… Он пишет о том, что его отец пил и поэтому он стал большаком очень рано, буквально только-только женившись, в 22 года.

В его попечении оказалась мать, незамужняя сестра, молодая жена и дальше дети, которых было 7 или 8. Что это означает? Это означает, что он был малоземельным крестьянином, потому что наделы выделялись на мужскую душу. Значит, ему было очень тяжело поднять и прокормить эту компанию.

Он спокойно, аккуратно, поставил новый дом, построил мельницу, срубил новую баню. Один.

 «Нужно брать помощи, но я постараюсь» — видно, что он совершает невероятное, очень большое усилие для того, чтобы дом состоялся, чтобы дом был полон. При этом, его связывают с семьей какой-то невероятной деликатности отношения. Например, в 1921 году, когда голод, в его дневнике появляются нарисованные детской рукой цветочки. Эти цветочки появляются потому, что он ездил на ярмарку и там увидел цветные карандаши, купил (это если учесть, что нет хлеба), и привез своей дочке Анечке, а единственная бумага, которая была в доме, — была эта записная книжка, и она ему аккуратно нарисовала эти цветки.

Оффлайн Guzelle

  • Тут всегда
  • *****
  • Сообщений: 594
  • Карма: +43/-0
    • www.guzel_astasheva.livejournal.com
Лукичев копировал монеты.



А еще он был внештатным корреспондентом географического общества и следил за водомерным постом. В его задачу входило подходить два раза в день к этому посту и делать замеры. Когда я готовила книгу к публикации, поскольку я ничего не понимаю про водомерные посты, а мне нужно было это прокомментировать, я отправилась в гидрологический институт, (так случилось, что он не очень далеко от меня находится), и была потрясена совершенно. Я не знаю, может, здесь есть гидрологи, но если нет, я вам расскажу: некий человек, не помню его фамилию, который создал в 1918 году Институт, разработал нечто вроде гидрологического видения Российской империи. Идея состояла в том, что все воды сообщаются. Мы из школы знаем про бассейны рек — это отсюда. Только оттуда я узнала, что Белое озеро, которое находится в Вологодской области, как вы думаете, в какой бассейн входит?

 

Из зала: В Волжский?

 

Светлана Адоньева: Да, в Каспийский. Я была убеждена, что оно должно относиться куда-то на север. Была разработана невероятной сложности система: вся территория России покрыта этими водомерными постами. Были наняты специальные люди, которые это все мерили.

Понятно, что человек, изобретший все это, погиб в 1937 году, институт со всеми изобретениями был уничтожен, но эти данные сохраняются. Я нашла книги, где была записана информация, которую Лукичев посылал со своего поста в 1931 году, и у меня все сошлось. Он каждый день ходил и мерил у себя в Вашках, а в Ленинграде хранились эти данные и аккуратно складывались в таблицы. И есть прекрасные женщины пожилого возраста, которые знают, как читать эти таблицы. Эти книги хранятся в одном экземпляре, и бодрые молодые люди, осваивающие новые территории, успешно этими книгами пользуются, чтобы строить дачные и не дачные поселки, потому что эти данные описывают всю территорию России. Такие у меня были открытия по дороге.

Я познакомилась с обществом мироведов. Знает кто-нибудь о таком обществе? Я тоже не знала о таком обществе. А Лукичев аккуратно пишет, что слушал лекции по мироведению. Общество мироведов –  это общество любителей астрономии, оно существовало в нескольких городах, в Петербурге тоже. И именно из записей Лукичева я, в частности, узнала, что в 1918 году [1910], когда пролетала комета Галлея, молодая Советская Республика сообщила во всеуслышанье, что она первая увидела эту планету. Но увидела она ее по одной простой причине — была обсерватория, построенная на улице Моховой, где и находилось общество мироведов. На их деньги была построена эта обсерватория, и они вели наблюдения. Их тогда еще не отутюжили, в 1918 году они еще были. Один из них это все и наблюдал.

И краеведы… Лукичев выезжал на краеведческие мероприятия в Вологду, Череповец и Ленинград. Он пишет с ошибками, но говорит, что посетил Исаакий, был там-то и там-то. Может быть, вам про общество краеведов известно больше. Это было действительно очень мощное движение, которое пугало власть. Соответственно, его уничтожили. Лукичев входил в это общество и со своей стороны описывает, что там происходило. Для меня чтение Лукичева было входом в историю. По его следам я отправлялась читать всякие книги. Например, он читает Неплюева. Это был очень богатый человек, он основал христианскую общину [Крестовоздвиженское православное трудовое братство] и выступал в пользу экуменизма: накануне Первой мировой войны, в начале века, был международный церковный экуменический съезд, который должен был выступить против надвигающейся войны. Я все это узнавала из чтения крестьянского дневника. Дмитрий Лукичев имел образование четыре класса, но его кругозор был очень широким.

Так случилось, что я сначала познакомилась с его дочерью — той самой, которая рисовала цветочки в дневнике — и только потом прочитала дневник. Материалов было собрано очень много, и только через год я дошла до дневника, и мне что-то открылось, а сначала мы познакомились с Анной Дмитриевной Лукичевой.





Оффлайн Guzelle

  • Тут всегда
  • *****
  • Сообщений: 594
  • Карма: +43/-0
    • www.guzel_astasheva.livejournal.com
Это — фотография начала 30-х годов.



Все три женщины – дочери Дмитрия Лукичева. Та, которая светлее, с длинными волосами —  это Анна Дмитриевна, с бантом – старшая дочь, она уехала.

Лукичев был яркой личностью. В деревне становилось все хуже и хуже, его исключили из колхоза. История была такая: сначала — все в колхоз; он в колхоз вносит свою баню, свою мельницу —  всё, что у него было, а через 2 месяца его исключают из колхоза, его «зануляют». В этот момент к его дочерям сватаются, и старшая дочка уезжает с мужем в Ленинград (эта фотография сделана в Ленинграде, где-то в 1933 году), а следующая — Анна, выходит замуж по-правильному, то есть по своему выбору. Выходит за, как она рассказывала, очень хорошее семейство, где было три сына и крепкое хозяйство. Их раскулачивают. Ее муж спасается тем, что его призывают в армию, поэтому его не трогают. Но всю семью выселяют из дома, они живут в бане. В этом доме, доме свекра и свекрови Анны Дмитриевны, — до сих пор музей ремесел районного центра. С Анной Дмитриевной мы знакомимся, когда ей 93 года. Производит она на меня и мою коллегу Инну Веселову очень сильное впечатление своей невероятной красотой, абсолютной ясностью ума и невероятной здравостью. Она рассказывает много историй. Сейчас я покажу видео. Мы с ней много разговаривали, многое осталось вне видеозаписи.

Оффлайн Guzelle

  • Тут всегда
  • *****
  • Сообщений: 594
  • Карма: +43/-0
    • www.guzel_astasheva.livejournal.com
Видео(в записи лекции начинается в 48:39)

 

Светлана Адоньева: Я поясню, что у нас тут за разговор такой происходит: она рассказывает, что ее бабушка, т.е. мать Лукичева, сидела с ними, рассказывала им сказки. Мы эти сказки записывали. Она рассказывает, как бабушка их воспитывала. Она говорит о том, что бабушка их никогда не ругала. Мы намоем посуду абы как в 3-4 года, она вся грязная, а бабушка говорит: «Какая ты молодец, какая чистая у тебя посуда». А дальше тихонько, чтобы никто не видел, перемывает всю посуду.

Им делали грабельки под размер руки и маленькую прялочку под размер руки. К 4 годам у тебя была маленькая прялочка и маленькие грабельки, с которыми ты вместе выходила принимать участие в сенокосе. Историю про то, что детей никогда нельзя ругать, а нужно только все время хвалить, она нам рассказывала в назидание: как нужно детей воспитывать. Там было много разных историй.

Одна из них о том, что священника из села Вашки, которое потом стало районным центром Липин Бор выселили (он, разумеется, был раскулачен так же, как и все) и он жил в Вологде, а кто-то из односельчан поехал, узнал его, его нашли там, и дальше его судьба неизвестна: сначала его сослали, а потом, видимо, уничтожили. Слушая эту историю, я спрашиваю у Анны Дмитриевны: в чем была корысть?

Она конкретно рассказывала, кто, куда поехал: человек поехал что-то покупать, увидел бухгалтера, опознал в нем священника из своей деревни и донес. И я воздеваю руки к небу, негодую:

–                 Что же это такое?!

–                 Не надо —  говорит Анна Дмитриевна —  не нужно этого, всего, что ты сейчас говоришь.

–                 Почему?

–                 Это же ведь люди от глупости делают.

Дальше она начинает рассказывать свою историю: свекровь, после того, как раскулачили семейство, и они оказались в бане, засунула ей под мышку рулон ткани и отправила на пароход,, чтобы она поехала в Ленинград, потому что было понятно, что следующими будут они. То есть свекровь выпроводила ее в Ленинград, зная, что там ее сестра, и как-то она справится. Анна Дмитриевна приехала в Ленинград, мыла трамвайное депо и там же ночевала, пока не сшила себе из этой ткани какую-то одежду. Все увидели, что она хорошо шьет, и так она стала потихонечку кормиться, проживая в этом депо, по-моему, на Васильевском острове. В принципе, она готовилась к лагерю. Она была готова к тому, что ее посадят и решила, что в лагере надо чем-то жить. Она пошла учиться водить машину и стала первой женщиной-шофером в Вашках. Накануне войны она вернулась в Вашки, и дальше работала шофером во время войны на фантастической машине, которая ездила на дровах, бензина не было. Она рассказывала, как чинила машину, кучу всяких подробностей...

Что мне была непонятно в ней, когда я с ней разговаривала, но еще не читала дневника ее отца, — это не прощение и не высокомерие, а какое-то глубокое самоуважение. Уважение к себе в том смысле, что я не буду негодовать по поводу этих людей, я понимаю, что это их недоразвитость. Это просто такие недоразвитые люди: жадные, алчные, но негодовать из-за этого не надо. Эта царственная позиция в свои 93 совершенно завораживала. Она смотрела какой-то сериал, потом разговаривала с нами, потом достала кружево и стала его плести. В 93 года она жила одна. Было непонятно, каким образом она справляется. Она говорила, что ей помогают, что у нее голова в порядке: она занимается мелкой моторикой. Не такими, конечно, словами говорила, но она именно этим и занималась.

Книга, которую я делала по следам этих дневников, вышла в 2013 году. В нее были включены два дневника. Дневник Лукичева — очень сдержанный, там все читается между строк, но комментарий к дневнику занимает три его объема. Столько, сколько я узнала про отечественную историю, благодаря чтению этого дневника, я не знала никогда. Мало того, я ходила всем историкам рассказывала, что я узнала из этого дневника, там много удивительных сюжетов.

Но интрига этой книги была не в этом, а в том, что, среди прочего биографического улова, к нам пришел другой дневник, написанный тоже Дмитрием. Дмитрием Петровичем Беспаловым, про которого мы мало что знаем. Этот дневник сохранился в одном из домов Вашкинского района. Писался он с августа 1945 до приблизительно августа 1946 года. Он писался один год. По объему он больше дневника Лукичева. Несомненно, Беспалов обладал большим литературным дарованием. Ему на ту пору 21 год. Он отвоевал, он вернулся в свою деревню. Он счетовод. Он говорит, что он инвалид. Судя по письму, у него нет правой кисти или что-то в этом роде.

 В 1946 году в своей деревне Мосеево они ставят «Бедную Лизу». Даже не «Евгения Онегина», они ставят «Бедную Лизу». Он в дневнике все время гуляет между Дубровским, почти переходя на пушкинскую прозу, сочную и красивую, переплывая легко в частушку, и из нее так же легко превращаясь в человека, разговаривающего языком газеты 1946 года. Со здравием генералиссимусу Сталину, тут же частушка, тут же и Пушкин. Что поразительно, там вообще нет того, что есть в дневнике Лукичева. Эти два человека жили друг от друга на расстоянии 50 км. Эти два человека приходятся по отношению друг к другу точно как отец и сын. Беспалов 1926 года рождения, а у Лукичева младший сын 1923 года рождения. Но это два человека, которые с разных кораблей.

И язык Беспалова нам абсолютно знаком, это язык нашего сочинения, написанного по «Грозе». А язык Лукичева нам вообще не знаком, и мне не был знаком. Это очень личный язык, где соединяются рассуждения о морали, о том, как невозможно никому в мире делать больно, и вполне рациональные рассуждения, как нужно вести хозяйство, где стоит потерпеть, где стоит от чего-то отказаться. И, например, очень большое воодушевление от того, как у него здорово получалось петь на клиросе, потому что он в том числе входил в приходской совет вашкинской церкви, который потом ликвидировали в 30-е. Он очень ярко вспоминает, как приезжал митрополит. Он его называет по имени, и я нашла всю информацию про митрополита, с которым Лукичев пел, когда тот приехал: где он был в 30-е, где он отсидел в 40-е, и как он скончался в одном из домов своих бывших прихожан.

Я абсолютно убеждена в том, что Лукичев не уникален. Через него, и не только через него, через массу других биографий, с которыми мы сталкивались, работая, например, в Мезенском районе, видишь что то, что ушло вместе с крестьянством: это мир. Не сусальный, с надуванием щек, вы понимаете, о чем я говорю, это мир, который был особым образом устроен, старый мир. Это была старая культура, в основном, малограмотная. Но дело не в этом. Старая культура со своим этосом, со своими нормами и правилами, со своей эстетикой, несомненно.

Оффлайн Guzelle

  • Тут всегда
  • *****
  • Сообщений: 594
  • Карма: +43/-0
    • www.guzel_astasheva.livejournal.com
Что еще я хочу подчеркнуть, это не бедные. Это не истории про богатых и бедных, как очень важно было объяснить нам всем в советское время. Это история про уничтоженное сословие. Огромное сословие с очень большой культурой, которое использовалось в советское и досоветское время для того, чтобы созидать дух народа и национальный характер.  На самом деле, созидая свой национальный характер, объясняя, что народность не в сарафане, а в духе народа, про этот дух народа, собственно говоря, не сильно знали. А если что-то узнавали, то случайно, и занимаясь этим народом как посторонним. Как если бы вы занимались племенем Бамана и описывали их нравы, обычаи, суеверия и предрассудки. Не так, как если бы это были равные нам люди со своими выборами личностными, болью, радостью, откровениями, отношениями, а свысока.

Наверное, самое главное для меня в этом во всем —  это то, что это сословие для нас является телесно очень близким. Я в своем теле несу привычки моей бабушки. И каждый из здесь присутствующих хотя бы одну такую прабабушку имеет, или прадедушку. Хотя речевой контакт, коммуникативный контакт с ними прекратился, в силу, с одной стороны, уничтожения, а с другой стороны, замалчивания. Кроме того, поколение, которому в 30-е надо было выживать, мимикрировало под нового советского человека, для того, чтобы не быть выкинутым.

Была такая замечательная московская исследовательница Наталья Козлова. У нее была работа, которая вышла в 1993 году, она называлась «Горизонты повседневности. Голоса из хора». Блестящая работа, просто потрясающая, которая была сделана на материале дневников, писем и т.д… Она рассматривала тех крестьян, которые мимикрировали в 30-е годы. И наверное, для нее это было тяжеленное чтение, потому что она показывает, как люди меняли свою речь, затирали все свои выходные данные, теряли документы. С одной стороны, надо было скрыть документально, что ты имеешь отношение к крестьянству. Потому что если ты крестьянин, и ты написал, что ты бедняк, то это не факт. Потому что лучше быть рабочим, чем крестьянином, попадая в город. Поэтому документы уничтожались и скрывались. С другой стороны, нужно было менять пластику. Нужно было, чтобы тебя никто не прочитал как крестьянина, потому что донесут. Козлова исследовала задачи мимикрии, которые были связаны либо с выживанием семьи, либо вообще с возможностью жить в этой реальности. Нужно стать другим, прекрасным советским человеком в белых штанах и белой рубашке, бодро петь песню и маршировать на Красной площади. Все остальное —  булат и смерть. Альтернативы нет. Думая о том, как тяжело было этой исследовательнице читать эти материалы, мне казалось, что она не учла того, что транслировалось без слов. Того, что для меня представляется важным в рассказах Лукичева, в его дневнике и в говорении его дочери. Потому что она ничего не говорила про советскую власть, но рисунок ее отношения к миру, это рисунок отношения к миру ее отца. Это соотношение принятия и достоинства, этот букет невероятный, это от отца, хотя это не проговаривается на уровне дискурса. Мысль моя состояла в том, что удержанное в речи, не сказанное в речи, как-то еще  транслировано.

Оффлайн Guzelle

  • Тут всегда
  • *****
  • Сообщений: 594
  • Карма: +43/-0
    • www.guzel_astasheva.livejournal.com
Я обращусь к этим фотографиям. Это две фотографии моей бабушки.



На первой, она сфотографирована в 1921 году, по-моему, в Ярославле как раз-таки, когда случился Ярославский бунт, а потом все затихло. Она была в услужении в еврейском семействе. Это — ее юная еврейская воспитанница, которой она пошила сарафан, и вот они вдвоем такие прекрасные сфотографированы. А следующая фотография, это она же, но в 1930 году. Она не умела писать. Точнее, она научилась к 1930 году читать и писать, но этого никто не знал. Она старательно скрывала, что нигде не училась. И она к этому времени работала хирургической сестрой в детской больнице Раухфуса. Я понимаю, что эти две фотографии —  это две разные женщины. Одно лицо открытое, простое, а другое —  закрытое и с большим жизненным опытом. В принципе, на второй фотографии ей 30 лет. Не так много. Но этот разрыв в опыте, какая-то трансформация, которая там происходит, это остается и каким-то образом передается дальше.

В пластике тела, в способе солить картошку, в способе варить студень, в том, что невозможно обсуждать соседа никогда, потому что это невозможно. Или, например, в том, что всех нужно потчевать маниакально. Это —  мой любимый пример для студентов. Если ты пришел к своим родственникам, тебя начинают кормить. Вопрос: когда-нибудь кто-нибудь спросил, хочешь ли ты есть? Этот вопрос никого не волнует. Невозможно не накормить, потому что таковы правила гостеприимства. Это оттуда же. Это было принято из того же самого сословия.

Аргументом к тому, что мы все оттуда, является то, что, например, по статистике второй половины XIX века (перепись населения 1870 г.) крестьянское сословие включая коми, пермяков, карелов, составляло 83% от общего населения России.  Крестьянское сословие —  83%, и еще 10% мещанства. 90% — именно это сословие.

Браки межсословные… Были проделаны исследования, например, в городе Козельске и в городе Калуге: было посчитано, каким образом внутри города проходило брачевание межсословное. Крестьянство имело меньше 1 процента браков с мещанами. Дворяне имели меньше 1 процента брака со всеми другими сословиями. На самом деле, абсолютно закрытые сословия, кастовая конструкция. Смешанные браки начинают появляться в основном уже в 1910-1920-е годы.

А когда происходят чистки в городах, сначала в 1920-е годы, потом в 30-е, города заселяются выходцами из крестьян, такими как моя бабушка, бабушки и дедушки многих здесь присутствующих. В основном, бабушки, потому что дедушки отбывают в разных местах.

Они наполняют города, мимикрируют, принимают городской вид, но вносят в жизнь городов определенный рисунок, который мы можем прочитать. В основном, не на уровне языка и высказываний, а на уровне повседневной привычки и обыденности, которая воспринимается, как нечто само собой разумеющееся.

Еще один пример из самых очевидных: кто из здесь присутствующих не ел конфету на кладбище? Или яйцо по случаю похода на Троицу, Пасху или годовщину? Большинство обязательно трапезничало на могилке и помнят эту газетку, которая там постелена, а так же корм, рассыпанный птичкам. Есть такие люди? Это оттуда. Это крестьянская история. Как вы понимаете, никакие Пушкины не ходили таким образом на кладбище время проводить. Это крестьянская история, для всех нас воспринимающаяся как абсолютно обыденная: все на 9 мая пошли красить ограды на кладбище. Это означает, что мы несем эти формы, привычки, обыденности и другие почти невидимые вещи, мы их транслируем дальше, потому что своих детей мы тоже потащим на кладбище, и, когда они потащат землянику в рот, мы скажем: «Положи немедленно! Ты что покойницкую землянику ешь!? Положи, это —  покойничку». И рюмку обязательно поставим.

Из курьезного. Когда я занималась этой темы, нашла чей-то анекдот из путешествия по Италии. Кто-то ездил, забыла кто, по Италии на автобусе, три мужика напились и дебоширили в этом автобусе, публика негодовала. Вдруг походя экскурсовод сказала, мол, проезжаем могилу, не помню точно, допустим, Висконти. Мужики: «Стой! Стоять автобус!». Развернули автобус и поехали на могилу Висконти, чтобы пролить мужскую слезу и выпить с ним на могилке, потому что он —  наш товарищ. Они допили свою водку, вылили остатки на могилу известного режиссера и продолжили путь. Как вы понимаете, они сделали то, что нам вполне известно. Это то наследие, которое нами принято через повседневность вместе с винегретом и студнем, и веретеном, которое лежало у моей бабушки.

Наверняка у вас есть тоже такие объекты, которые не распознаются, как крестьянские. Потому что мы же внутри русской литературы существуем, которую написал 1% населения этой страны. Мы же себя так мыслим. А тело умеет пользоваться туалетом особым образом, что поражает европейцев. Я имею в виду, писать стоя, не садясь на ватерклозет. Потому что так устроены деревенские сортиры. Стульчаки и троны —  это недавнее завоевание, пластиковые конструкции, которыми все так гордятся в деревне. Вы понимаете, о чем я говорю. Техника испражнения тоже унаследована из деревенских обычаев. И она транслируется так же. Поскольку мы — антропологи, мы отдельно спрашивали, как учат писать девочек и мальчиков, кто это делает, и какие правила соблюдаются. Соответственно, транслируется деревенская привычка писать. В том числе.

Разница между памятью тела и нарративом, который мы унаследовали, с одной стороны, следует ее иметь в виду, а с другой стороны, я думаю, наша лояльность нашим родам гораздо больше, чем мы хотим думать, потребность в том, чтобы наше происхождение, как-то проступило — еврейские дедушки, немецкие дедушки, вологодские бабушки, новгородские бабушки все нашлись, и мы их опознали в самих себе, чтобы мочь жить дальше, не имея этого белого пятна в отношении собственного прошлого. Каким образом это доставать? Я думаю, что это в том числе задача присутствующей здесь аудитории, потому что все эти истории нужно извлекать на свет. И не только впадать в переживание по поводу жертвенности, потому что те люди, о которых я рассказываю, никогда бы не признали свою жертвенность. Анна Дмитриевна Лукичева никогда жертвой бы себя не воспринимала, так же как и ее отец. Это ее жизненная позиция. Не в том дело, чтобы пролить слезу печали и опять себя пожалеть, как сироту казанскую. Скорее, ужасно важно взять их опыт и хотя бы его признать. Как это сделать? Это уже задача не моя, моя— описывать, а всех творческих людей — снимать, ставить, сочинять пьесы. Как минимум признать, что крестьянство – это то, что является частью тебя самого, а не то, что следует описывать, испытывая глубокое соболезнование. Пожалуй, это все, что могу сказать на сегодня. Если угодно, пожалуйста, вопросы.